Мутные воды
Неделя первая
Теофил проснулся в шесть утра от тишины — той самой московской тишины, когда город еще спит, а рассвет только начинает проступать сквозь серую пелену облаков. Зима в Москве была странной: не холод, а влажная сырость, проникающая в кости. За окном все так же темно, как и в полночь — декабрьское утро скупится на свет.
Он лежал на диване в гостиной, укрытый старым пледом — серым, в катышках, пахнущим стиральным порошком. Максим с Леной спали в спальне, дверь закрыта, слышалось ровное дыхание, Слушал, как за стеной кто-то включил воду — шум в трубах, знакомый, почти успокаивающий. Внизу хлопнула дверь подъезда — металлический лязг, эхо в бетонной коробке. Вдалеке прогудел первый автобус — низкий, утробный звук, как стон проснувшегося зверя.
Чертаново просыпалось — медленно, неохотно, с кашлем и матом, с хлопаньем дверей и лаем собак во дворах.
Теофил поднялся, скинул плед, накинул серый, растянутый, пахнущий чужим телом и табачным дымом свитер, босиком прошел на кухню — линолеум холодный под ступнями, неприятно, но уже привычно. Включил чайник — электрический, белый, с известковым налетом на носике. Он все еще побаивался этого чайника — слишком быстро кипятил воду, слишком громко щелкал при выключении, как будто внутри что-то ломалось.
Пока вода грелась — сначала тихое бульканье, потом нарастающий гул, — Теофил открыл ноутбук. Экран ожил — синеватый свет в полутьме кухни, который отразился на грязной посуде в раковине, которую Лена не успела помыть. Потом вошел в сообщество «Путь к смыслу», набрав пароль медленно, двумя пальцами — все еще непривычно, хотя прошло уже несколько недель.
Двести три подписчика. Вчерашний пост о молитве — пятнадцать лайков (три комментария).
Он прочитал их, вчитываясь в каждое слово, в каждую букву:
«Спасибо, Путник. Давно так не думал о молитве. Вы как будто вернули мне что-то, что я потерял».
«Вы правы. Я забыл, что молитва — это разговор, а не просьба. Последние годы я просто требовал от Бога, как от банкомата. Стыдно».
«Можно задать вопрос? Как молиться, если не веришь, что кто-то слышит? Если кажется, что там, наверху, никого нет?»
Теофил задумался над последним вопросом. Пальцы зависли над клавиатурой. Как ответить? Как объяснить то, что сам понял только на костре?
Чайник щелкнул, выключился. Теофил налил кипяток в старую, с трещиной чашку, опустил пакетик черного, дешевого чая. Вернулся к экрану, держа чашку обеими руками — горячо, но приятно.
Начал печатать — медленно, двумя пальцами, как учила Лена:
«Молитва не требует веры в того, кто слышит. Молитва — это акт честности перед самим собой. Ты говоришь вслух то, что боишься признать. И в этом — сила. Не в том, что кто-то ответит. А в том, что ты наконец услышал себя».
Перечитал. Нажал «Отправить».
Ответ пришел через две минуты — быстро, почти мгновенно:
«Боже. Спасибо. Я... не знаю, что сказать. Просто спасибо».
Теофил улыбнулся — слабо, едва заметно. Двести три человека. Маленькая община в цифровой пустыне. Но они есть. Они слушают. Они отвечают.
В тот же момент, в двенадцати километрах от Чертаново, Гийом входил в офис «Медиа Пульс» с кофе в руке и легкой улыбкой на лице.
Кофе был из автомата у метро — обжигающе горячий американо в большом, картонном стакане. Гийом нес его осторожно, чтобы не пролить на пальто. Неделя в агентстве — и он уже чувствовал себя здесь как дома. Не как гость, а как хозяин. Турникет щелкнул, пропуская его без задержки. Лифт поднял плавно и бесшумно. Open-space встретил знакомым гулом — стук клавиатур, приглушенные голоса, музыка из колонок (что-то современное, безликое, просто фон).
— Гийом, привет! — окликнул его Артем, проходя мимо с папкой под мышкой, в джинсах и сером худи. — Сегодня планерка в десять, будет интересно. Новый крупный заказ.
— Буду, — кивнул Гийом.
Он сел за свой стол, поставил кофе на подставку, включил компьютер. Открыл рабочие вкладки — одна за другой, механически, привычно: ВКонтакте, Телеграм, внутренняя CRM-система, таблица с задачами. Утренняя рутина: проверить, как отработали вчерашние комментарии, замерить вовлеченность, скорректировать стратегию. Цифры были хорошие. Очень хорошие.
Кампания по дискредитации блогера Громова шла по плану. Его посты теряли охваты — медленно, но верно. Комментарии становились все более скептическими. Люди начинали сомневаться — не в фактах, которые он приводил, а в его мотивах. «Умные вопросы» работали безупречно, как часовой механизм.
Гийом откинулся на спинку кресла, потянулся — приятно хрустнули суставы. За окном медленно текла серая, холодная Москва-река. Небо было затянуто плотными, свинцовыми облаками. Декабрь — это месяц без солнца, без надежды и иллюзий. Город в этом месяце становился честным: снимал маски, показывал свое настоящее лицо — усталое, циничное и равнодушное. Идеальное время для его работы.
Потом взял кофе, сделал глоток. Горячо, горько, бодрит. Он уже привык к этому вкусу — к химической горечи дешевого кофе, к картонному привкусу стакана. В XIII веке не было кофе. Только вода, вино, молоко. Простые вещи. Здесь все сложнее — десятки сортов кофе, способов приготовления, добавок. Выбор как иллюзия свободы. А по сути — один и тот же наркотик, просто в разных упаковках. Он улыбнулся этой мысли. Допил кофе, выбросил стакан в урну.
Включился в работу.
Вечер того же дня. Чертаново.
Максим пришел с работы поздно — в девятом часу, усталый, с красными глазами. Работал из офиса заказчика — какой-то стартап, очередной проект, который, скорее всего, загнется через полгода, но платят неплохо, надо терпеть. Бросил сумку у двери, скинул куртку, прошел на кухню.
Лена готовила ужин — гречка с котлетами, запах жареного мяса наполнял квартиру, смешивался с запахом лука, чеснока, растительного масла. На плите шипела сковорода, Лена переворачивала котлеты лопаткой осторожно, чтобы не развалились.
— Привет, — буркнул Максим, плюхнулся на стул.
— Привет, — Лена обернулась, посмотрела него быстрым оценивающим взглядом. — Плохой день?
— Обычный плохой день. Код не компилируется, заказчик меняет требования каждый день, дедлайн через неделю, а я даже не знаю, что делать.
Лена кивнула, вернулась к плите. Она понимала. Поэтому не расспрашивала. Просто молча, механически готовила ужин.
Теофил сидел в углу комнаты за своим столиком, за ноутбуком. Не поднимал глаз — сосредоточен, погружен в экран. Свет от монитора падал на его бледное, с темными кругами под глазами лицо. Он плохо спал последние дни. Много думал, много писал.
Максим подошел к нему, заглянул через плечо.
— Как дела?
Теофил вздрогнул, обернулся.
— Хорошо. Люди отвечают. Уже двести семь человек.
Максим хотел что-то сказать, но промолчал. Двести человек — это капля. В океане цифрового шума — ничто.
Лена позвала ужинать. Молча они сели втроем за стол, — усталые и голодные. Ели не спеша. За окном темнело рано — в пять вечера уже ночь. Зима в Москве была не временем года, а состоянием души: серая безнадежность.
После ужина Максим вышел на балкон — покурить. Новая привычка, появившаяся недели две назад. Он не курил раньше, считал это глупостью, тратой денег. Но стресс, работа, усталость — все это навалилось разом, и сигарета помогала. Ненадолго, на десять минут, но помогала. Он стоял, опершись на холодное металлическое ограждение, смотрел на Чертаново — огни в окнах, тысячи окон, тысячи жизней, запертых в бетонных коробках. Внизу ехали машины — медленно, в пробках, сигналили, матерились. С детской площадки доносился пьяный хохот — кто-то бухал на качелях, — обычное дело.
Теофил вышел следом — без куртки, в одном свитере. Холодно, но терпимо. В монастыре зимой было холоднее, а отопления не было вообще.
Они стояли молча, глядя на Чертаново. Огни в окнах панелек, редкие машины внизу, шум МКАД вдалеке — постоянный гул, как дыхание города.
— Максим, — сказал Теофил тихо, не поворачивая головы.
— Да?
— А что если я начну писать не только о духовном?
Максим затянулся, выдохнул дым.
— А о чем еще?
— О морали. О том, как люди живут сейчас. О лжи, о равнодушии, о том, что...
— Стоп, — Максим повернулся к нему резко. — Ты понимаешь, что это политика? Ты влезешь в мутные воды. Очень мутные. Там хищники, Теофил. Акулы. Они сожрут тебя и не заметят.
Теофил посмотрел на него спокойно с той невозмутимостью, которая пугала больше, чем гнев.
— В XIII веке я влез в спор о Троице. Это была теология, высокая материя, никакой политики. Но меня обвинили в ереси и сожгли. Потому что любая правда — политика, если она опасна для власти. Здесь — что? Заблокируют аккаунт? Удалят посты?
Максим нервно рассмеялся — коротко, без радости.
— Здесь хуже, Теофил. Гораздо хуже. Ты не понимаешь, как это работает. Политика здесь — это не спор о догматах, не диспут в университете. Это война. Грязная, бесконечная, беспощадная война, где правых нет, а правила пишут те, у кого больше денег и влияния. Тебя не сожгут на костре — это было бы слишком честно. Тебя растерзают в комментариях, разнесут в пух и прах, выкопают всю грязь, какую найдут, а если не найдут — придумают. Тебя сделают посмешищем, клоуном, лжецом. И люди поверят. Потому что так проще. Потому что думать тяжело, а поверить толпе — легко.
Теофил молчал. Ветер трепал его волосы — длинные, неухоженные, он все еще не привык к парикмахерским, к зеркалам, к ножницам. Стоял, смотрел на огни Москвы — бесконечные, равнодушные и холодные.
— Максим, — повторил он тихо. — В XIII веке меня сожгли за правду. Но я не жалею. Потому что молчание — это предательство. Предательство тех, кто слушает. Предательство себя. Я предавал однажды, когда отрекся от своих слов под пыткой. Испугался огня. Сказал, что ошибался. А потом не выдержал и вернулся к правде. И меня сожгли. Но это был мой выбор. Свободный выбор. И я горжусь им.
Пауза. Где-то внизу разбилась бутылка — звон стекла, пьяный мат. Максим докурил, бросил окурок вниз, в темноту двора, не глядя куда упадет.
— И что ты выберешь сейчас? — спросил он устало.
Теофил посмотрел на россыпь огней.
— Тогда пусть не заметят. Пусть сожрут. Пусть растерзают. Но я скажу. Потому что молчать — значит соучаствовать. А соучастие — это тоже предательство.
Максим вздохнул, покачал головой.
— Упертый. Средневековый упертый дурак.
Теофил улыбнулся — слабо, но улыбнулся.
— Да. Я знаю.
Они вернулись в квартиру. Лена мыла посуду, не оборачиваясь. Теофил сел за ноутбук. Максим рухнул на диван, уткнулся в телефон — листал ленту, бездумно, механически, просто чтобы отвлечься.
В квартире было тепло и тихо, почти уютно. Но что-то изменилось. Едва заметно, как смена ветра перед грозой.
Теофил открыл новый документ. Начал печатать — медленно, вдумчиво, выбирая каждое слово.
Максим не видел, что он пишет. Но почему-то стало тревожно.
Неделя вторая
Планерка началась ровно в десять. Команда собралась в переговорной — стеклянный куб в центре офиса, видный отовсюду, символ прозрачности (на самом деле — аквариум для наблюдения). Двенадцать человек, кофе в стаканчиках, ноутбуки открыты, лица сосредоточенные. Артем стоял у экрана с пультом в руке, на мониторе — презентация: корпоративный шаблон, синий фон, белые буквы.
— Окей, народ, у нас новый крупный проект, — Артем кликнул, на экране появился слайд с заголовком: «Кампания по формированию негативного восприятия законопроекта №347». — Заказчик — вы знаете, кто. Говорить не буду, но денег дали много. Задача — сделать так, чтобы люди сами отвергли законопроект, не понимая его сути. Не через факты, а через эмоции. Страх, недоверие, усталость.
Гийом слушал, записывал. Законопроект — какой-то, не важно. Важна методология. Как сформировать мнение, не давая информации. Как заставить людей отвергнуть то, чего они не понимают. Как управлять эмоциями, минуя разум.
Артем пролистывал слайды: целевая аудитория (мужчины 25-45, средний доход, активные пользователи соцсетей), платформы (ВК, Телеграм, Ютуб, несколько крупных форумов), бюджет (внушительный, семизначная цифра), сроки (три недели).
— Гийом, — Артем кивнул ему, — у тебя есть идеи?
Гийом встал, прошел к доске, взял маркер.
— Не надо убеждать людей, что законопроект плохой, — сказал он спокойно, выводя на доске схему. — Надо их запутать. Создать столько версий трактовки, столько противоречивой информации, что они устанут разбираться. И тогда примут самую простую версию — ту, которую мы им дадим.
Он нарисовал круг, от него — стрелки в разные стороны.
— Пять версий. Все правдоподобные, но противоречащие друг другу. Люди будут спорить между собой, искать истину. А пока они спорят — мы контролируем нарратив. Победит не тот, кто прав. Победит тот, кто последним останется в информационном поле.
Тишина. Все смотрели на доску.
Артем медленно захлопал. Остальные подхватили.
— Гениально, — Артем улыбался широко. — Это гениально, бро. Классическая дезинформация, но элегантная. Мы так и делаем. Распределяем версии по платформам, запускаем одновременно, координируем через общий чат. Гийом руководит стилем — следит, чтобы все звучало органично, чтобы не было ощущения скоординированной атаки. Всем понятно?
Кивки. Команда расходилась, обсуждая детали. Гийом остался у доски, глядя на схему.
«Это совершенство. В XIII веке на одного еретика уходили месяцы — допросы, пытки, разбирательства, суд, подготовка костра. Долго, дорого, публично. Здесь — тысячи за неделю. Быстро, дешево, анонимно. И никто не сопротивляется. Потому что никто не понимает, что его убеждают. Иллюзия свободного выбора — самая эффективная клетка из всех, что придумало человечество».
Он стер схему, вернулся на место.
За окном шел мелкий, нудный, бесконечный дождь. Декабрьский дождь в Москве. Люди бежали по набережной, прячась под зонтами, в капюшонах, сгорбленные.
Гийом смотрел на них и думал: «Вы бежите от дождя. А надо бежать от нас. Но вы не знаете этого. И никогда не узнаете».
Чертаново. Вечер той же недели.
Теофил сидел за ноутбуком, когда пришло сообщение. Личное, от подписчицы по имени Анна. Аватарка — девушка лет двадцати восьми, темные волосы, усталые глаза. На фото она сидела в кафе, держала чашку с кофе, смотрела в камеру с легкой грустью.
«Путник, здравствуйте. Читаю вас уже две недели. Спасибо за ваши слова — они как глоток свежего воздуха в душном помещении. Хотела спросить (если это не слишком личный вопрос): как вы относитесь к тому, что творится в новостях? К войнам, коррупции, лжи? Вы пишете о духовном, о вечном, но разве можно игнорировать то, что происходит в мире? Разве молитва спасет от несправедливости? Извините, если вопрос резкий. Просто... устала молчать».
Теофил прочитал дважды. Медленно, вдумчиво, проговаривая про себя каждое слово. Закрыл ноутбук. Встал, подошел к окну. За стеклом — все то же серое, бесконечное Чертаново. Декабрь без снега, только дождь и слякоть. Он стоял долго, думал. Вопрос Анны был не праздным. Он сам задавал его себе каждый день. Можно ли говорить о душе, когда вокруг — несправедливость? Можно ли молчать о зле, когда оно рядом? В XIII веке он молчал. Писал о Троице, о природе Христа, о тонкостях богословия. А вокруг жгли еретиков, грабили крестьян, продавали индульгенции. Он молчал, потому что боялся. Боялся костра.
Потом не выдержал. Заговорил. И его сожгли.
Теофил вернулся к ноутбуку. Открыл. Начал печатать ответ:
«Анна, спасибо за вопрос. Я долго думал над ним. Раньше я молчал о зле, пока оно не коснулось меня лично. Потом заговорил — и меня стерли. Теперь, здесь, в этом странном мире, я снова стою перед выбором: молчать или говорить. И я выбираю говорить. Потому что молчание — это не нейтралитет. Это соучастие. Когда ты видишь несправедливость и молчишь — ты становишься ее частью. А соучастие — это предательство тех, кто ждет правды, кто надеется, что хоть кто-то скажет то, что все думают, но боятся произнести. Я напишу о том, что вижу. О морали, о лжи, о равнодушии. И пусть меня снова сотрут — здесь это называется «забанить», если я правильно понял. Но молчать я больше не могу. Молчание — это медленная смерть души. А я уже умирал однажды. Второй раз не хочу».
Он перечитал — раз, другой. Рука зависла над кнопкой «Отправить». Это точка невозврата. Он это понимал. После этого сообщения все изменится. Он больше не будет просто «Путником», пишущим о духовном. Он станет чем-то другим. Кем-то, кто влез в политику. Кем-то, на кого будут нападать.
Отправил. Закрыл ноутбук.
Из кухни вышел Максим — в домашних штанах и растянутой футболке, босиком, с чашкой чая в руке. Увидел лицо Теофила, остановился.
— Что случилось?
— Ничего. — Теофил посмотрел на него. — Просто решил.
— Что решил?
— Перестать бояться.
Максим поставил чашку на стол, сел рядом.
— Теофил, ты меня пугаешь. Что ты сделал?
— Ответил на вопрос. Сказал правду.
— Какую правду?
— Ту, которую все знают, но боятся говорить.
Максим потер лицо руками — усталый жест, жест человека, который понимает, что случилось что-то необратимое.
— Покажи.
Теофил открыл ноутбук, показал переписку с Анной. Максим прочитал, побледнел.
— Ты понимаешь, что ты только что сделал? Ты объявил войну Системе. Всей системе комфортного равнодушия, на которой держится этот мир. Люди не любят тех, кто тыкает их носом в правду. Они предпочитают комфортную ложь.
— Знаю, — Теофил кивнул спокойно.
— И ты все равно это сделал?
— Да.
Пауза. Максим встал, прошелся по комнате, вернулся.
— Ты упрямый средневековый идиот.
Теофил улыбнулся — слабо, печально.
— Да. Ты уже говорил.
Лена вышла из спальни, услышав голоса. Увидела их лица — Максима взволнованного, Теофила спокойного, слишком спокойного.
— Что происходит?
Максим показал ей экран. Она прочитала, нахмурилась, посмотрела на Теофила долгим взглядом — оценивающим, тревожным.
— Теофил... ты в курсе, что ты только что написал? Это... это вызов. Всей системе. Ты понимаешь, что тебя начнут атаковать? Что найдутся люди, которые возненавидят тебя за эти слова?
Теофил посмотрел на нее — спокойно, почти отрешенно, с той невозмутимостью, которая пугала больше, чем гнев.
— Пусть ненавидят. Пусть атакуют. Я говорил правду. Меня сожгли за правду восемьсот лет назад. Если сожгут снова — значит, так надо. Но молчать я не буду. Потому что молчание — это смерть. Медленная, незаметная, удобная смерть. А я выбираю жизнь. Даже если она короткая.
Лена открыла рот, хотела что-то сказать — что-то про осторожность, про то, что мир не изменится от одного поста, что не надо жертвовать собой. Но промолчала. Потому что видела в его глазах то, против чего бесполезны аргументы: решимость.
Она развернулась, ушла на кухню. Хлопнула дверцей шкафа — громко, зло. Включила воду — послышался громкий, раздражающий шум в трубах.
Максим и Теофил остались сидеть за столом — молча, глядя в пол.
За окном стемнело окончательно. Чертаново зажглось огнями — тысячи окон, тысячи жизней, каждая в своей коробке, в своей клетке. Город жил, дышал, шумел. Машины внизу, голоса во дворе, лай собаки где-то вдалеке.
А в маленькой двушке на четвертом этаже что-то сломалось. Тихо, незаметно. Как трещина в стене, которую пока не видно, но она уже есть. И она будет расти.
Офис Воланда. Конец недели.
Конференц-зал погружен в полумрак — только экраны светятся холодным синим светом. На центральном мониторе — сплит-скрин. Два окна, два мира, две судьбы:
Слева: Теофил за ноутбуком, лицо сосредоточенное, хмурое. Печатает медленно, перечитывает каждое слово. Позади — Максим на диване с телефоном, Лена на кухне. Обычная жизнь.
Справа: Гийом в офисе, за столом, окруженный коллегами. Улыбается, жестикулирует, объясняет что-то. Энергия, уверенность, контроль.
Команда Воланда наблюдает. Аналитики с планшетами, Борис Семенович с папкой, Марина у стены — безупречная, бесстрастная.
Молодая сотрудница читает отчет:
— Теофил: двести девяносто три подписчика, стабильный органический рост, вовлеченность — восемь с лишним процента. Аномально высокая лояльность аудитории. Фиксируются первые признаки выхода за пределы закрытого сообщества — репосты в открытые каналы.
Она провела пальцем по планшету, переключила слайд:
— Гийом: триста двадцать семь успешных интервенций за две недели, коэффициент влияния — девяносто четыре процента. Повышен до уровня «стратег кампаний». Взрывная адаптация, полное освоение инструментария. Превосходит прогнозы на тридцать восемь процентов.
Воронов, откинувшись на спинку кресла, усмехнулся:
— Один строит храм по кирпичику. Другой — осадную башню. Угадайте, кто победит в этой войне? Храм или осадная башня?
Борис Семенович открыл папку, достал листок — пожелтевший, исписанный мелким почерком тушью (он до сих пор пользовался перьевой ручкой, считал это единственным достойным способом записывать важное). Пробежал глазами, поправил очки.
— Теофил, актив: двести девяносто три подписчика. Малая величина, но высокая концентрация смысла. Ядро — двадцать три человека. Лояльность не просто высокая — фанатичная. Они не просто читают. Они верят. Они цитируют. Они распространяют. Это... — он помолчал, подбирая слово, — это опасно.
Молодая сотрудница подняла глаза от планшета, посмотрела на Бориса Семеновича удивленно:
— Опасно? Двести девяносто три человека? Это... это ничто по сравнению с аудиториями, которыми мы обычно управляем. Миллионы, десятки миллионов.
— Христианство началось с двенадцати апостолов. Коммунизм — с кучки революционеров в Швейцарии. Не количество определяет опасность. Качество связи. Если эти двести девяносто три человека действительно верят — они найдут еще триста, те найдут еще пятьсот. Экспоненциальный рост. Через год — тысячи. Через два — десятки тысяч. А остановить это будет уже невозможно.
Воланд, сидевший во главе стола, молчал. Смотрел на экран — долго, неподвижно, как шахматист, изучающий доску перед решающим ходом. Свет экрана играл на его лице — синеватый, холодный, почти мертвенный. Лицо без возраста, без эмоций, как у статуи.
Наконец он заговорил — тихо, почти шепотом, но каждый в комнате услышал:
— А если они встретятся?
Тишина. Все повернулись к нему.
Воланд повторил, чуть громче:
— Если они встретятся. Теофил и Гийом. Монах и инквизитор. Проповедник и палач. Что произойдет?
Никто не ответил.
Воланд откинулся на спинку кресла, сложил руки домиком, закрыл глаза — задумался или устал, непонятно.
— Встретятся. Вопрос не в том, встретятся ли. Вопрос — когда и где. Но пока пусть развиваются автономно. Посмотрим, кто быстрее наберет критическую массу. Один через искренность, другой — через манипуляцию. Один через веру, другой — через расчет. Интересно, что сильнее в этом мире: правда или иллюзия правды? Любовь или страх? Храм или осадная башня?
Он открыл глаза, посмотрел на Азефа — высокого, неподвижного, стоящего у стены с руками за спиной.
— Азеф. Приготовь протокол «Встреча». Детали: место, время, свидетели, контекст. Не запускаем пока, но держим наготове. Когда придет время — я скажу.
— Понял, — кивнул Азеф.
На экране Теофил закрыл ноутбук, потер лицо руками — усталый жест, жест человека, вложившего в работу всю душу. Гийом, напротив, открыл новый документ, начал печатать — быстро, уверенно, механически, как машина.
Два человека из XIII века. Две судьбы. Два пути.
Пока — параллельные. Но скоро — очень скоро — они пересекутся.
И тогда начнется настоящий эксперимент.
Неделя четвертая. Ночь.
Теофил не мог уснуть. Лежал на диване, глядя в потолок, слушал, как за окном шумит ветер. Декабрь заканчивался — скоро Новый год, праздник, который он не понимал. Лена объясняла: «Это когда люди надеются, что следующий год будет лучше». Странная надежда — механическая, календарная, как будто время делится на куски, и новый кусок автоматически лучше старого.
Он встал, прошел на кухню. Два часа ночи. Максим и Лена спят. Город за окном не спит — никогда не спит. Включил ноутбук.
Сообщество «Путь к смыслу». Триста двенадцать подписчиков. Вчерашний пост о совести набрал сорок лайков, двадцать три комментария. Люди писали — длинно, искренне, больно. Делились тем, о чем обычно молчат. Он читал, отвечал каждому. Устал. Очень устал.
Но не мог остановиться.
Теофил открыл новый документ. Начал писать — не для сообщества, для себя. Мысли, которые давно копились:
«В Средние века грехом было украсть хлеб у ближнего. В XXI веке грех — выбросить хлеб, не подумав, что кто-то голоден. Вы живете в мире, где голод побежден, но алчность стала добродетелью. Вы гордитесь тем, что можете купить десять пар обуви. А я спрошу: зачем? От этого ваши ноги станут счастливее?
Вы изобрели слово «потребление» и сделали его смыслом жизни. Потреблять вещи, услуги, впечатления, людей. Вы потребляете даже эмоции — покупаете билеты на фильмы, чтобы поплакать два часа, а потом вернуться к пустоте. Вы потребляете страдание чужих людей — смотрите новости, ужасаетесь, лайкаете — и идете дальше.
В XIII веке люди были бедны. Но они знали, что такое достаточно. Достаточно хлеба, чтобы не умереть. Достаточно одежды, чтобы не замерзнуть. Достаточно крыши, чтобы переждать бурю. Вы же не знаете слова «достаточно». У вас есть только «больше». Больше денег, больше вещей, больше успеха. А счастья не стало больше. Потому что счастье не измеряется в количестве.
Я не осуждаю вас. Я пытаюсь понять. И спрашиваю: вы хоть сами понимаете, зачем живете? Или просто бежите, потому что все бегут?»
Теофил остановился, перечитал. Резко. Слишком резко? Может быть. Но правдиво.
Он посмотрел на часы: два тридцать ночи. Опубликовать сейчас или подождать до утра?
Публиковать. Если ждать, передумаешь. А передумывать нельзя. Молчание — предательство.
Он скопировал текст, открыл сообщество «Путь к смыслу», вставил в поле для нового поста. Курсор мигал в конце текста. Кнопка «Отправить» светилась синим — холодным, равнодушным синим.
Рука зависла над тачпадом. Сердце билось громко — слышно в тишине кухни, в ушах стучит кровь. Это точка невозврата. После этого поста все изменится. Навсегда.
Нажал.
Пост ушел в ленту — в ночь, в тишину, в цифровую пустоту. Триста двенадцать человек сейчас спят. Увидят утром. Или не увидят — алгоритм может не показать. Или увидят и промолчат. Или...
Теофил закрыл ноутбук, лег на диван, закрыл глаза.
Заснул не сразу. Снились обрывки — костер, дым, лица монахов, голос Гийома: «Ты выбрал огонь, брат Теофил. Прими его. Огонь очищает. Огонь освобождает. Огонь — твой единственный путь к Богу».
Утро
Проснулся в восемь утра от вибрации телефона (старый, кнопочный, который дал ему Максим). Сообщение от Максима:
«Теофил, блин, открой ноутбук. СРОЧНО».
Теофил сел, открыл ноутбук. Зашел в сообщество.
Вчерашний пост: восемьсот сорок семь лайков. Сто пятьдесят шесть репостов. Восемьдесят девять комментариев.
Он уставился на цифры. Не понимая. Восемьсот? Откуда?
Максим выскочил из спальни — в трусах и майке, взъерошенный, с телефоном в руке, глаза безумные:
— Теофил, что, БЛИН, происходит?! Твой пост — он... он вышел за пределы сообщества! Кто-то репостнул его в большую группу ВК — сто тысяч подписчиков! Оттуда его подхватили в Телеграм — еще пятьдесят тысяч! Потом в Дзен! Потом на форумы! Это... это вирус! Ты попал в алгоритм! Ты, блин, стал вирусным!
Теофил молчал. Смотрел на экран, на цифры, на комментарии — сотни комментариев, от восторга до ярости:
«Наконец-то кто-то сказал правду!»
«Кто этот Путник? Откуда он?»
«Это самое честное, что я читал за год».
«Очередной моралист. Заколебали».
«Легко рассуждать о потреблении, когда сам ни хрена не зарабатываешь. Иди работай, а потом учи».
«Это манипуляция. Классическая демагогия. Играет на чувствах».
«А он прав, между прочим. Мы действительно просто бежим и не знаем куда».
Теофил закрыл ноутбук. Медленно. Осторожно. Как будто боялся, что он взорвется. Руки дрожали так сильно, что пришлось сжать их между коленями.
— Максим... — голос хриплый, чужой. — Что происходит?
Максим сел рядом, посмотрел на него серьезно, без обычной иронии:
— Это называется «вирусный контент». Ты попал в алгоритм. Твой пост начал распространяться сам, без твоего участия. Люди делятся им, спорят, обсуждают. Ты... — он помолчал, — ты только что зашел на политическое поле. Большое политическое поле. Поздравляю. Или соболезную. Не знаю, что уместнее.
— Я не хотел...
— Поздно. — Максим покачал головой. — Ты уже там. И знаешь, что самое страшное? Обратно дороги нет. Теперь за тобой будут следить. Анализировать. Кто-то полюбит — фанатично, слепо. Кто-то возненавидит — яростно, публично. Но равнодушных не будет. Равнодушие кончилось. Ты стал фигурой. Публичной фигурой. Понимаешь?
Теофил медленно кивнул.
— Понимаю.
Лена вышла из спальни — в халате, босиком, волосы растрепаны. Увидела их лица, остановилась.
— Что случилось?
Максим показал ей телефон. Она прочитала, побледнела.
— Теофил... — голос тихий, почти шепот. — Ты в курсе, что ты написал? Это... это вызов. Всей системе потребления. Ты понимаешь, что тебя начнут атаковать? Профессионально атаковать? Найдутся люди, для которых это работа — уничтожать таких, как ты.
Теофил посмотрел на нее — спокойно, почти отрешенно.
— Пусть атакуют. Пусть уничтожают. Я говорил правду. Меня сожгли за правду восемьсот лет назад. Если сожгут снова — цифровым огнем, алгоритмами, травлей, — значит, так надо. Но молчать я не буду. Потому что молчание — это не безопасность. Это смерть. Медленная, незаметная, удобная смерть души. А я выбираю жизнь. Даже если она короткая. Даже если она болезненная.
Лена открыла рот, хотела что-то сказать, но промолчала. Развернулась, ушла на кухню. Хлопнула дверцей шкафа — громко, зло.
Максим и Теофил остались сидеть на диване — молча, глядя в пол.
За окном Чертаново проснулось окончательно. Хлопали двери подъездов, орали дети, матерились у ларька, ревели моторы. Обычное утро.
Но что-то изменилось. Необратимо.
Теофил открыл ноутбук снова. Цифры продолжали расти: тысяча сто лайков, двести репостов, сто тридцать комментариев.
Он читал комментарии — один за другим. Добрые и злые. Благодарные и ненавидящие. Умные и глупые.
И где-то в этом потоке слов, в этом хаосе мнений, в этой какофонии голосов — затаился тот, кто уже готовился его уничтожить.
Теофил не знал этого.
Пока не знал.
Вечер. Бар «Лофт», центр Москвы.
Команда «Медиа Пульс» отмечала успешную кампанию. Кампания по дезинформации о законопроекте прошла идеально — законопроект провалили в Думе, заказчик доволен, агентство получило бонус, команде выплатили премии.
Бар модный — кирпичные стены, неоновые вывески, индустриальный дизайн, мягкие диваны, дорогие коктейли. Музыка громкая — электроника, бас вибрирует в груди. Люди смеются, чокаются, танцуют.
Гийом сидел у барной стойки, держал в руке виски (односолодовый, восемнадцать лет выдержки, Артем настоял попробовать). Вкус был сложный — дым, торф, карамель, что-то еще, что он не мог определить. Но нравилось. Очень нравилось. Алкоголь притуплял остроту мысли, делал мир мягче, добрее, терпимее.
— Гийом, братан! — Артем подсел рядом, пьяный, счастливый, обнял за плечи. — Ты лучший, чес слово! Кампания прошла на ура! Законопроект провалили, заказчик доволен, нам бонусы! А тебя, слышь, переводят! Не просто переводят — в «Контекст Консалтинг»! Слышал про них? Наша материнская компания, премиум-сегмент! Там с серьезными клиентами работают, политика, крупный бизнес. Бабки там другие, понял? Совсем другие!
Гийом улыбнулся — легко, дружелюбно.
— Спасибо.
— Да не за что! — Артем махнул рукой. — Ты заслужил! Работаешь как зверь! Как... как машина! Но в хорошем смысле, понял?
Гийом кивнул. Допил виски. Тепло разливалось по телу — приятное, расслабляющее.
Артем заказал еще два виски, чокнулся с Гийомом.
— За успех! За команду! За то, что мы меняем мир!
Они выпили. Артем расхохотался — громко, пьяно, искренне. Похлопал Гийома по спине, поцеловал в щеку (русский обычай, к которому Гийом так и не привык), ушел танцевать с коллегами — молодые девушки и парни, все пьяные, счастливые, победители.
Гийом остался один. Крутил пустой стакан в руках, смотрел на янтарные остатки на дне.
«Меняем мир. Какое красивое лицемерие. Какая изящная ложь. Мы не меняем мир — мы управляем им. Формируем мнения, манипулируем эмоциями, направляем мысли. Люди думают, что свободны. А мы пишем сценарий их свободы. И они благодарны. Потому что свобода — тяжелое бремя. А мы освобождаем их от него.
Как легко. Как невероятно легко. В XIII веке — месяцы на одного еретика. Допросы, пытки, разбирательства, суд, подготовка костра. Долго, дорого, публично, рискованно. Всегда был шанс, что еретик скажет что-то убедительное на площади, и толпа повернется против инквизиции. Здесь — тысячи за неделю. Быстро, дешево, анонимно, безопасно. И никто не сопротивляется. Потому что никто не видит клетки. Клетка из алгоритмов, из лайков, из страха быть отмененным. Самая эффективная клетка — та, которую не видно».
Гийом поставил стакан на барную стойку. Встал. Надел пальто.
Вышел на улицу. Холодно, ветрено, моросит дождь. Москва ночью — огни, машины, пьяные голоса. Город, который никогда не спит и никогда не думает.
Гийом шел по Тверской, руки в карманах, смотрел на витрины магазинов — блестящие, яркие, заманчивые. Потребление. Культ потребления. Религия XXI века.
Он усмехнулся.
«Теофил, где бы ты ни был, ты бы ужаснулся. Это хуже, чем ты можешь представить. Костры — это честно. Это прямо. Это страшно, но понятно. А здесь — все скрыто, завуалировано, продано под соусом свободы. Люди сами строят свои клетки. Покупают их в рассрочку. Гордятся ими. Выкладывают фотографии в инстаграм: смотрите, какая у меня красивая клетка!
И знаешь, что самое страшное? Они счастливы. Или думают, что счастливы. А это одно и то же. Счастье — это иллюзия. А иллюзию можно продать. Мы и продаем. Каждый день. Тысячами единиц».
Он дошел до станции метро, спустился, сел в вагон. Поехал домой, в Хамовники, в свою чистую, пустую квартиру.
А где-то в двенадцати километрах, в Чертаново, в тесной двушке, Теофил сидел за ноутбуком и читал комментарии — сотни комментариев, злых и добрых, благодарных и ненавидящих.
И не знал, что где-то в этом городе есть человек, который уже готовится его уничтожить.